…Вечер. Купе. Стук колес. Пронзительный свист пролетающих мимо поездов. Совсем чуть-чуть осталось!.. Считанные, самые томительные, последние минутки… Братишка с сестренкой жмутся к темному окну и, тихонько споря и толкая друг дружку, пытаются угадать в бегущих синих силуэтах дома, машины, людей, а может, загадочных фей… А ничего почти разглядеть невозможно!.. – и я прижимаюсь лицом к стеклу, склыдвая, как маленькие, руками окошко, и тоже всматриваюсь в темноту… Северная Двина, покрытая таким мощным, будто бы тысячелетним льдом, сливается с таким же ледяным небом… Но в этом монолите - тонкой ниточкой по горизонту - огни, огни, огни… Там – жизнь!..
Говорят, Север скуп на краски. Говорят, скудна его природа. Говорят… много чего еще говорят: что белые медведи по улицам ходят, в окна заглядывают и машут когтистой лапой, что там целый год ночь и зима, что северяне угрюмы и неразговорчивы… Многие еще Архангельск с Астраханью путают… впрочем, довольно «мудрецов» у нас.
Стоит лишь раз побывать на Севере, чтобы он приворожил вас навсегда. Подышать таким ледяным, будто игольчатым, воздухом, походить по трескучему и хрустящему снегу, испытать крепкий сорокаградусный мороз… почувствовать себя, не чувствуя ни рук ни ног от холода, на краю света…
Не в первый раз зовет меня Север… Есть на там то, что не разгадать никогда… А я снова пытаюсь открыть эту тайну. И, может, на этот раз…
Скрип тормозов!.. Мы – в Архангельске!.. Братик с сестренкой прыгают от радости на полках, узнав среди встречающих дедушку и бабушку. И через несколько минут, забыв про шапки и варежки, уже бегут к ним навстречу…Выхожу на перрон, и чуть не падаю: не перрон, а каток какой-то от стоптанного в лед снега…
…слышу певучий северный говор,
…звонкие поцелуи,
…гудки прибывающих поездов…
Это мой горячо любимый ледяной Архангельск.
Мороз начинает нещадно щипать за щеки и нос, и становится все холоднее и холоднее. Дедушка, подхватив под мышки озябших малышей, бежит с ними в машину… Мы с бабушкой еле поспеваем за ним, притоптывая и прихлопывая на ходу…
…Едем по городу: и тонкая огненная полоска, казавшаяся мне ниточкой, разворачивается в полотно шумной городской жизни. Сквозь замерзшее окно машины: метровые сугробы, завалившие окна первых этажей, людные улочки, кое-где освещенные редкими фонарями… Искрящийся ото льда асфальт… елочные гирлянды в окнах… народ с всегдашными меховыми шапками на головах, которые напоминают свернувшихся в клубок кошек… И вроде бы цивилизация, город: огромные рекламные щиты, современные многоэтажки, витрины магазинов… И не город вовсе: колодцы, сколоченные на раз-два заборы, музейные развалюшки, которые вот-вот сложатся карточным домиком от легкого порыва ветра, но в которых уже не один десяток спокойно живут люди…
- А у вас тут все время ночь? – спрашивает сестренка у бабушки, крепко прижимающей к себе драгоценную гостью.
- Нет, конечно!.. Бывает и светло, внученька, - смеется бабушка, - Вот завтра проснешься утром – еще темно будет, а пока умоешься, чай с конфетами попьешь, подарочки посмотришь под елочкой – вот и светло скоро станет!.. пойдем бабу снежную лепить!.. А какую добрую бабу мы слепим, большую-пребольшую, морковку тебе дам для носика – красавишна получится!.. У нас тут и горку деревянную построили, на набережной, и памятник тюленю есть!.. Елку нарядили на площади… Еще ледяные фигуры сделали… Даже верблюд детей катает!..
- Да… конфеты – это хорошо… И горка тоже… - зевает сестренка - с верблюдом…
***
За окном пустота, и только слышно как метель бьет по стеклу колючим хвостом, готовая мертвой хваткой вцепиться в первого смельчака… Ничего удивительного – в 9 часов утра еще ночь!. Пока пьешь горячий чай в уютной комнате, светлой от новогодних елочных огней, нет-нет – а вздрогнешь от холода, вообразив в такой час себя там, на улице… А тягаться все-таки придется с морозом: иначе не увидим...
Молодецкой походкой входит в комнату дедушка, и, потирая закоченевшие от мороза руки, объявляет:
- Ну что, поморозники!.. Собирайтесь-кутайтесь… Разогрел я машину!.. Ээх, ну и погодка сегодня – то, что надо!.. Зима добра-добра!..
- Что-то не очень добра, отец… - возражает бабушка, - как внученьки-то наши поедут так далёко, окоченеют все – непривыкшие ведь…
- Ничего!.. Увидят эвон как монахи трудятся да молятся день-ночь в такой мороз – перестанут трёкать, трясуны!..
Сегодня мы едем туда, где многие годы был в «заточении» опальный Филарет, где искал приюта юный Ломоносов, державший путь на Москву, где поныне находят покой и исцеляются… Это та земля, на которой 500 лет назад монахом, ставшим впоследствии святым Антонием Сийским (знаменитый ученико Сергия Радонежского), был основан Свято-Троицкий мужской монастырь. Говорят, что место для монастыря чудесным образом было указано монаху: когда он, в поиске, пришел к лесному озеру, заметил рыбака, который рассказал об этом месте… С тех пор пошла слава о монастыре, о жизни монахов, живущих словно на краю света, об исцелениях, и чудесах, происходящих на местных озёрах…
…Так рассказывал историю монастыря дедушка, пока мы были в пути. Неприветливая вьюга за окном все ныла и ныла, и потихоньку глаза стали слипаться. Я заснула.
Яркий слепящий свет!.. Ночь исчезла, и белоснежно заиграло утро!.. Снег и небо смешались в одно сияющее полотно - и даже больно открыть глаза - между ними нет границы…
Наверное, это и есть край света, где нет ни земли, ни неба - если бы ни такой же белоснежный, словно выросший из неба и снега, монастырь!.. Взгляд останавливается на луковичных зеленых куполах – как будто невидимый художник начал свою работу на чистом листе с куполов, и, полюбовавшись, так и завершил ее гармоничным сочетанием двух цветов…
Мой романтический настрой вдруг разбивает вовсе не романтическая фраза пожилого сторожа:
- Сударыни!.. Мужской монастырь, нельзя так одеваться!.. Наденьте вот длинные юбки…
И подает нам странное полумонашеское «одеяние»: большой лоскут материи, напоминающего то ли юбку, то ли передник… Со вздохом я посмотрела на свои вовсе не монашеские джинсы, переглянулась с мамой – делать нечего!.. По-монашески - так по-монашески!..
Заходим на территорию монастыря, где нас встречает… «Чайная»!.. Небольшое строение из камня, с незатейливым названием на табличке над ветхим деревянным крылечком. Как будто на случай оттуда выходит служитель.
- Добрый день! А можно спросить Вас: что это такое – «чайная»? – сходу задаю вопрос.
- День добрый! Конечно! Это как столовая, только «чайная»: служители там чай пьют, кушают, чем Бог послал…
- Что Бог посылает? – чересчур любопытная, спрашиваю я. Но потом спохватываюсь: вопрос мой совсем неуместен и даже груб…
Но мой вопрос только заставляет его по-доброму улыбнуться. Так, как улыбаются взрослые маленьким детям в ответ на их очередное «почему?».
- Сами, дочка, хлеб печем, пряники делаем… Спаси Господи!.. – отвечает он, - а ты не стесняйся, заходи!
Приветливость служителя и его рассказ о хлебе покоряют мое сердце и я, не удержавшись, захожу в «Чайную». Аромат свежего хрустящего хлеба так и манит: на морозе особенно хочется съесть горячую плюшечку… Кроме моего собеседника, который работает в «Чайной» продавцом, внутри никого нет.
- А почему у вас нет посетителей? – любопытничаю
- Ах, дочка, какие уж посетители в такой час? Служители все работают, не время чаи распивать!..
Рассматривая на столе узорчатые караваи и пряники, я знакомлюсь с дедушкой-служителем. Оказывается, моего собеседника зовут Лука, и он батюшка.
- Я слышала, что Лука с грузинского значит «любовь»? – улыбаюсь я.
Он берет церковный календарь (который, видимо, у него всегда под рукой) и, перелистывая его, говорит:
- Хм, точно не знаю, матушка, как с грузинского…Это имя мне дали, когда я пришел в монастырь. А вот в миру был просто – Леонид. В переводе с греческого «сын Льва»!
- Какие замечательные у вас пряники, хоть на выставку сейчас!.. – замечаю я.
Он дает мне на пробу несколько пряников: оленя и рыбу, оба – северные символы. А как волшебно пахнут эти пряники, мне и не передать: мягкое тесто с корицей и сахарной глазурью так и тают во рту…
- Пряники-то не чудеса! Спаси Господи, пекарня добра!.. Вот, матушка, расскажут тебе служители о чудесах на озерах наших, послушай-ко!..
Я благодарю служителя за радушный прием, и спешу узнать о монастырских чудесах…
Глазам больно! Отражая солнце, снег снова беспощадно слепит!..
Мы идем по деревянным заснеженным мосткам к храму. На встречу выходит помощник настоятеля. Сегодня он будет нашим путеводителем по историческим закоулкам Антониево-Сийского монастыря. Представляется просто: Александр.
Ступеньки ведут с одной стороны - в храм, с другой – бесконечное белое небо… Так и стоишь, будто на краю земли. А на самом деле, под этой снежной пеленой, сливающейся с небом – озёра, и насчитывается их немалым 76… Казалось бы, не самое лучшее место для строительства не то что монастыря, просто дома: вокруг вода… Но – даже весной, поднимаясь до краев и заливая дорогу, озерная вода никогда за историю монастыря не касалась его!.. Немало чудных бывальщин рассказывают об этих озерах старожилы-служители. Говорят, что на озерах можно наблюдать «явление щуки»: столетние рыбы, впавшие в «спячку», поднимаются со дна… По словам рыбаков, пятиметровые «щуки-торпеды» могут унести под воду не только человека, но и даже крепкого теленка… Это явление наблюдали и 500 лет назад - в старых книгах о монастыре это упоминается, - случается оно и сейчас.
Около входа в храм, одинокий крест… За метровыми сугробами его не заметишь…
- Чья это могилка? Почему одинокая? – интересуюсь я.
- Раньше около монастыря были могилы настоятелей, но… большевики… (с досадой вздыхает Александр и, задумавшись, замолкает на несколько секунд) Не уцелело ни одной…Когда вели раскопки, натолкнулись на широкую плиту, поднимали краном. На ней написано было что-то древней вязью. Оказалось – надгробие Василия Босого… Он был предсказателем и другом митрополита Никона, с которым он держал путь на Соловецкий монастырь. По дороге они остановились здесь. Но юродивый Василий Босой неожиданно заболел и умер. Для Никона потеря близкого человека была большим горем – он даже писал царюАлексею Михайловичу об этом… До сих пор Василий Босой чтится как местный святой... Моли Бога о нас!..
Идем к Надвратному Сергиевскому Храму, сохранившемуся с 17 века. Медным ключом настоятель открывает замок, тяжело отворяет скрипучую дверь, и… вот она – древность, я уже дышу ей… Ветхие облупившиеся ступеньки под сводами ведут наверх, еще к одной двери… Провожу рукой по стенам, повидавшим так много до меня - леденящее чувство преклонения пробегает из жилки в жилку… А ведь всего 300 лет назад именно здесь побывал… Ломоносов!.. Еще совсем юный на пути в Москву он искал здесь приюта, молился здесь…Связь времен, она - в этом прикосновении…
Мы входим в келью. Она напоминает музей. Это, впрочем, и есть музей. Раньше потолок был расписан ликами святых, но в советское время в храме открыли пионерский лагерь - и уцелели лишь «кусочки» росписи (на них даже дышать боишься)… По крупицам в девяностые годы начали восстанавливать храм: поначалу тяжело шла работа – надо было пробиться через госструктуры – а потом всем миром стали помогать, и в храме снова проснулась прежняя жизнь…
В келье собрана вся история монастыря: от жития ее основателя, святого Антония Сийского до фотографий знаменитых современных гостей, пожертвовавших монастырю на восстановление… Мое внимание приковывает осколок кровли. Этот, на первый взгляд, обыкновенный осколок – почему-то под стеклом, и хранится как зеница ока.
- А что это такое? – спрашиваю.
- Мы очень бережем эту икону… - почти шепотом, словно боясь неосторожным словом разрушить отвечает наш проводник.
- Это… икона? – удивляюсь я, тоже шепотом.
- Приглядись, матушка… - почти неслышно шепчет он и наклоняется к осколку – это икона на жести… Святые Флор и Лавр были изображены на кровле храма, чтобы при входе селяне могли молиться этим святым. Как первым помощникам в ежедневном труде с землей и скотом.
Я с трудом разглядываю лики святых. Действительно – икона… Икона, которая была написана мастерами… на крыше!.. Во времена Союза кровля была разрушена, но частички святого на ней все-таки уцелели. Теперь этот «осколочек» хранится как реликвия…
Снова выходим на улицу, снег обжигает солнцем, и я прячу глаза в небе, таком же белом, но ласково-белом - не жгучем… Взгляд останавливается на колокольне…
- А сегодня колокола звонить будут?..
- Нет, дочка, всуе не звонят колокола… Это храм-колокольня Трех Святителей Московских Петра, Алексия и Ионы… Я тебя провожу наверх, только не балуйся - не звони!.. - говорит Александр с доброй улыбкой…
Меня охватывает ребяческое чувство счастья, и кажется, что всё вокруг тоже радуется: и столетний дуб, и старинная кровля с иконой, и облупленные ступеньки, и даже старые скрипучие двери – все слилось в какую-то торжественную сказку!.. Такое чувствуешь только в Новый год. Время, когда все, даже взрослые, превращаются в маленьких детей и ждут свершения чуда…
Подходим к колокольне. Табличка: «построена в 1661…» В сознании мгновенно оживает целая эпоха: Смута…бояре…Петр I… вот-вот в маленьком полукруглом окошке увижу силуэт боярина или «узника», попавшего в царскую опалу…
«…разрушена в 1939»…
Какое же все-таки это страшное слово – «разрушить». Стереть с лица земли, разбить, растоптать, уничтожить сосуд, который создавался по крупицам веками… Могла ли подняться рука жестоко разорвать эту торжественную сказку, такую, какой сейчас дышу я?.. Видимо, смогла…
«…восстановлен в 2002 году»
Что тут сказать? Остается развести руками. История - переменчива…
…В одном из подземных коридоров храма-колокольни, ведущем к келье Филарета – под потолком – старая обгоревшая балка… Ее оставили, потому что даже обгоревшая, она крепка. И хранит частичку истории. Пусть даже трагичной. В советское время зедсь был пионерский лагерь «Автомобилист». Кто-то из детей посчитал своим долгом оставить надпись: «Здесь был Миша». Есть еще надписи… Пока не все стерли и забелили.
Стены монастыря словно впитали в себя живую историю: горе людское, пожары, царскую крамолу, советское кощунство, чиновничье равнодушие… не отрекаясь ни от чего, не имея ни вчера, ни сегодня, ни завтра, как образец вечного смирения и вечного прощения… «Построен -разрушен - восстановлен». Человеческие страсти по сравнению с вечностью сиюминутны.
По крутой лестнице поднимаюсь в храм. Перекрестившись, помощник настоятеля открывает незаметную дверку в углу.
- Проходи, матушка, а мне уж не подняться к колоколам… спина болит…
- Я с опаской заглядываю в темноту. Высокие ступеньки круто поднимаются вверх. А расстояние между стенами в проходе – немного-немало – 50 сантиметров!..
- Как же узко!.. А если монахи, как говорится, в теле...
Александр словно ждал моего немудреного вопроса.
- Толстых монахов нету у нас, матушка…Изнуряют тело свое в молитвах за нас, грешных…
В этой тесноте я еле-еле поднялась наверх… так еще чуть не поскользнулась по пути!.. Не понимаю, какими должны быть эти монахи!..
Ах!.. И сердце вот-вот остановится в восхищении!.. С высоты полета птицы монастырь, ветхие избушки, соседняя деревенька – пряничные, игрушечные… Небо уже не сливается с снегом – четко различима мохнатая каемка леса… Чувство такое, когда можешь объять необъятное… когда белоснежная бесконечность – на ладошке…
Я впервые на колокольне. Впервые вижу колокола, прикасаюсь к нам, представляя себя… звонарем. По-кошачьи пробираюсь через множество натянутых веревок, боясь поскользнуться, заглядываю под каждый колокол… Что уж греха таить – так и тянет позвонить!..
Переполненная поэтическими чувствами, я возвращаюсь назад… Не замечая «прозаических» ступеней в тесном проходе, снова поскальзываюсь и чуть не валюсь с ног!.. «Эх, монахи-монахи, у них-то как получается постоянно держать душу возвышенной и не поскальзываться на колокольне?» - с досадой подумала я и споткнулась еще раз. В конце концов, ступеньки закончились!..
Мы покидаем часовню и идем к Троицкому собору…
«О, Троицкий собор!..» - мысленно осознав величие одного только названия, я ожидаю увидеть…
…Я привыкла видеть роскошь в храмах: золотое убранство, изящная роспись – величество и торжество!.. Раньше казалось, по другому и быть не может: внешнее богатство заставляет еще больше чтить Всевышнего?..
И поэтому, очутившись внутри, поначалу не поняла, что темное, пустое, полузаброшенное помещение, освещенное благодаря одним лишь решетчатым окошкам и поставленным свечам – это и есть собор… Да и двери – вовсе не двери, а ворота… Деревянные, потрескавшиеся и позеленевшие от времени – как в конюшне из мультфильма о Коньке-Горбунке… Под высокими сводами – окна. Их я не вижу, а вижу лишь струящийся свет… Задумалась. В гулкой тишине мне послышалось… воркованье…
Неожиданно мимо меня пролетает птица. Я поднимаю глаза: там, под сводами - жердочки. А жердочки - все в голубях!..
Собор стал домом для них: прилетают, греются, кормятся, вьют гнезда…
Вдалеке – цветы и лампадка. Не сразу понимаешь, что под незатейливым убранством –реликвия храма - мощи святого Антония. Прошло почти 500 лет – никто не тревожил покоя святого. Ни пожар, ни Советы. Поначалу мощи были в старом, деревянном храме. Когда строили новый, каменный, работы вели вокруг деревянного, чтобы не коснуться мощей. И только закончив строительство, деревянный храм аккуратно разобрали.
Да, никакой роскоши – лишь побеленные облупившиеся стены и голубиные перышки на полу… Беден?.. Пуст?..
Богат. Дает приют всем. Даже птицам…
Мы выходим из собора… Снег уже не обжигает солнцем, и небо стало ласково-белым… можно отдохнуть взгляду… Мы, немного утомившись, не спеша идем по мосткам, навстречу, опустив голову, торопится монах. Для меня загадка – как он живет?.. Чем наполнен его день?.. Так хочется поговорить с ним… Но его угрюмое лицо словно говорит о том, что мир суетный чужд ему… Загадка так и остается загадкой…
- Небось, проголодались уже?.. Сейчас в трапезную пойдем, Сергий обед приготовил… – прерывает молчание Александр и указывает на одно из строений монастыря.
Улыбаемся в предвкушении маленькой земной радости - горячего обеда!
Заходим в трапезную… Теплую, светлую комнатку, а по сути, обыкновенную столовую, напоминающую нашу институтскую, только раз в пять меньше. Обрадовавшись земному «островку» и чувствуя себя немного свободнее, разговариваем, шутим… Из кухни выходит молодой человек в монашеской одежде. Он же – повар.
Упорно храня молчание, лишь изредка поглядывая на нас из подо лба, он накрывает на стол: разливает всем по половнику борща, раскладывает тарелки со вторым – кашу с котлетами, разливает горячий чай в граненые стаканы.
После длительной прогулки на морозе простой обед уплетаю за обе щеки: кажется, что вкуснее ничего никогда не ела…
А послушник тем временем тихонько садится в уголке напротив, возле печи, и, опустив взгляд в пол, что-то перебирает в руках.
Появилось непреодолимое желание спросить его о чем-нибудь!..
Стараясь спрятать детское любопытство и быть как можно серьезнее, обращаюсь:
- А как вас зовут? Вы – монах?
Он поднимает глаза. И снова опускает их. И так, глядя в пол, смущенно отвечает.
- Сергий. Я послушник еще, монахом-то тяжело больно стать…
Постепенно мы разговариваемся. Предлагаю Сергию с нами присесть за стол и выпить стакан чая. Он сначала мнется, потом все-таки соглашается. Видимо, не так много тех, с кем можно поговорить в монастыре. Я задаю свои бесконечные вопросы, а Сергий, продолжая смущаться, отвечает мне. Рассказывает о жизни в монастыре.
- Да… одного желания мало, нужно много лет жить и трудиться в монастыре, чтобы монахом-то стать. Это промысел, понимаешь, Божий. В монастырь приходят разные люди: и пьяницы, и наркоманы, и те, у кого своя тяжелая жизненная ситуация, и те, кто в бегах… Никому не отказывают. Многие, как вылечиваются, уходят. И только некоторые становятся монахами, по благословению настоятеля. Стал монахом – всё уже…
- Нельзя как Мцыри у Лермонтова, сбежать, да?.. А неужели совсем никаких радостей нет? А телевизор? А Новый год?
Сергий улыбается мне. Но улыбка, мелькнув лишь на секунду, вновь сменяется серьезностью и угрюмостью.
- Монастырь не место радостей… Одна радость – молитва. Новый год мы тоже отмечаем: собираемся вместе. Но без алкоголя. А телевизора нет. Да он и не нужен…
- Как вы так живете?! Я бы в жизни не смогла так!..
- Если хотите, у нас можно и просто людям приехать пожить-потрудиться здесь…
- Ух-ты, и мне можно?..
Сергий совсем смущется.
- Молоденьким девушкам, понимаешь, нельзя… Больше бабушки приветствуются.
- Ну вот… Долго мне еще ждать до бабушкиного возраста!.. А если к вам, например, мой папа приедет, что он делать будет?.. Как распределяются обязанности в монастыре?..
Сергий робко смотрит на папу. Подумав, отвечает.
- Ну… Я думаю, копать поставят. У нас все от этих… физических способностей зависит. Я, вот, на кухне помаленьку…
Он рассказал свою историю. О том, почему и как оказался таким молодым здесь, в монастыре. Но пусть она останется там, в суетном мире. Здесь, под кровом монастыря, он нашел прощение и приют. Все, что было в прошлом – забыто.
Мы прощаемся с Сергием. Оказалось, за угрюмым взглядом послушника – горячее сердце, душа, полная раскаяния…
Выходим на улицу – сумерки уже опустились и смешали в бесконечную синеву землю и небо… Монастырь словно приоткрыл нам завесу своей тайны и - вновь опустил ее… Кусочек этой тайны я уношу с собой, она будет жить в моем сердце. В темноте нашего земного мира она будет раскрывать свои бесконечные объятия, как падшим и оступившимся Антониев монастырь распахивает свои двери... Поначалу в нем кажется холодно и пусто, но каждый, поверив, находит свое богатство: свою святыню, свою лампадку с цветами… свое прощение и приют.
За окном пустота, и только слышно как метель бьет по стеклу колючим хвостом, готовая мертвой хваткой вцепиться в первого смельчака… Теперь я знаю: это не пустота. Лишь завеса.
За ней – прощение и приют… Как за угрюмым взглядом - горячее сердце.
Говорят, Север скуп на краски. Говорят, скудна его природа. Говорят… много чего еще говорят: что белые медведи по улицам ходят, в окна заглядывают и машут когтистой лапой, что там целый год ночь и зима, что северяне угрюмы и неразговорчивы… Многие еще Архангельск с Астраханью путают… впрочем, довольно «мудрецов» у нас.
Стоит лишь раз побывать на Севере, чтобы он приворожил вас навсегда. Подышать таким ледяным, будто игольчатым, воздухом, походить по трескучему и хрустящему снегу, испытать крепкий сорокаградусный мороз… почувствовать себя, не чувствуя ни рук ни ног от холода, на краю света…
Не в первый раз зовет меня Север… Есть на там то, что не разгадать никогда… А я снова пытаюсь открыть эту тайну. И, может, на этот раз…
Скрип тормозов!.. Мы – в Архангельске!.. Братик с сестренкой прыгают от радости на полках, узнав среди встречающих дедушку и бабушку. И через несколько минут, забыв про шапки и варежки, уже бегут к ним навстречу…Выхожу на перрон, и чуть не падаю: не перрон, а каток какой-то от стоптанного в лед снега…
…слышу певучий северный говор,
…звонкие поцелуи,
…гудки прибывающих поездов…
Это мой горячо любимый ледяной Архангельск.
Мороз начинает нещадно щипать за щеки и нос, и становится все холоднее и холоднее. Дедушка, подхватив под мышки озябших малышей, бежит с ними в машину… Мы с бабушкой еле поспеваем за ним, притоптывая и прихлопывая на ходу…
…Едем по городу: и тонкая огненная полоска, казавшаяся мне ниточкой, разворачивается в полотно шумной городской жизни. Сквозь замерзшее окно машины: метровые сугробы, завалившие окна первых этажей, людные улочки, кое-где освещенные редкими фонарями… Искрящийся ото льда асфальт… елочные гирлянды в окнах… народ с всегдашными меховыми шапками на головах, которые напоминают свернувшихся в клубок кошек… И вроде бы цивилизация, город: огромные рекламные щиты, современные многоэтажки, витрины магазинов… И не город вовсе: колодцы, сколоченные на раз-два заборы, музейные развалюшки, которые вот-вот сложатся карточным домиком от легкого порыва ветра, но в которых уже не один десяток спокойно живут люди…
- А у вас тут все время ночь? – спрашивает сестренка у бабушки, крепко прижимающей к себе драгоценную гостью.
- Нет, конечно!.. Бывает и светло, внученька, - смеется бабушка, - Вот завтра проснешься утром – еще темно будет, а пока умоешься, чай с конфетами попьешь, подарочки посмотришь под елочкой – вот и светло скоро станет!.. пойдем бабу снежную лепить!.. А какую добрую бабу мы слепим, большую-пребольшую, морковку тебе дам для носика – красавишна получится!.. У нас тут и горку деревянную построили, на набережной, и памятник тюленю есть!.. Елку нарядили на площади… Еще ледяные фигуры сделали… Даже верблюд детей катает!..
- Да… конфеты – это хорошо… И горка тоже… - зевает сестренка - с верблюдом…
***
За окном пустота, и только слышно как метель бьет по стеклу колючим хвостом, готовая мертвой хваткой вцепиться в первого смельчака… Ничего удивительного – в 9 часов утра еще ночь!. Пока пьешь горячий чай в уютной комнате, светлой от новогодних елочных огней, нет-нет – а вздрогнешь от холода, вообразив в такой час себя там, на улице… А тягаться все-таки придется с морозом: иначе не увидим...
Молодецкой походкой входит в комнату дедушка, и, потирая закоченевшие от мороза руки, объявляет:
- Ну что, поморозники!.. Собирайтесь-кутайтесь… Разогрел я машину!.. Ээх, ну и погодка сегодня – то, что надо!.. Зима добра-добра!..
- Что-то не очень добра, отец… - возражает бабушка, - как внученьки-то наши поедут так далёко, окоченеют все – непривыкшие ведь…
- Ничего!.. Увидят эвон как монахи трудятся да молятся день-ночь в такой мороз – перестанут трёкать, трясуны!..
Сегодня мы едем туда, где многие годы был в «заточении» опальный Филарет, где искал приюта юный Ломоносов, державший путь на Москву, где поныне находят покой и исцеляются… Это та земля, на которой 500 лет назад монахом, ставшим впоследствии святым Антонием Сийским (знаменитый ученико Сергия Радонежского), был основан Свято-Троицкий мужской монастырь. Говорят, что место для монастыря чудесным образом было указано монаху: когда он, в поиске, пришел к лесному озеру, заметил рыбака, который рассказал об этом месте… С тех пор пошла слава о монастыре, о жизни монахов, живущих словно на краю света, об исцелениях, и чудесах, происходящих на местных озёрах…
…Так рассказывал историю монастыря дедушка, пока мы были в пути. Неприветливая вьюга за окном все ныла и ныла, и потихоньку глаза стали слипаться. Я заснула.
Яркий слепящий свет!.. Ночь исчезла, и белоснежно заиграло утро!.. Снег и небо смешались в одно сияющее полотно - и даже больно открыть глаза - между ними нет границы…
Наверное, это и есть край света, где нет ни земли, ни неба - если бы ни такой же белоснежный, словно выросший из неба и снега, монастырь!.. Взгляд останавливается на луковичных зеленых куполах – как будто невидимый художник начал свою работу на чистом листе с куполов, и, полюбовавшись, так и завершил ее гармоничным сочетанием двух цветов…
Мой романтический настрой вдруг разбивает вовсе не романтическая фраза пожилого сторожа:
- Сударыни!.. Мужской монастырь, нельзя так одеваться!.. Наденьте вот длинные юбки…
И подает нам странное полумонашеское «одеяние»: большой лоскут материи, напоминающего то ли юбку, то ли передник… Со вздохом я посмотрела на свои вовсе не монашеские джинсы, переглянулась с мамой – делать нечего!.. По-монашески - так по-монашески!..
Заходим на территорию монастыря, где нас встречает… «Чайная»!.. Небольшое строение из камня, с незатейливым названием на табличке над ветхим деревянным крылечком. Как будто на случай оттуда выходит служитель.
- Добрый день! А можно спросить Вас: что это такое – «чайная»? – сходу задаю вопрос.
- День добрый! Конечно! Это как столовая, только «чайная»: служители там чай пьют, кушают, чем Бог послал…
- Что Бог посылает? – чересчур любопытная, спрашиваю я. Но потом спохватываюсь: вопрос мой совсем неуместен и даже груб…
Но мой вопрос только заставляет его по-доброму улыбнуться. Так, как улыбаются взрослые маленьким детям в ответ на их очередное «почему?».
- Сами, дочка, хлеб печем, пряники делаем… Спаси Господи!.. – отвечает он, - а ты не стесняйся, заходи!
Приветливость служителя и его рассказ о хлебе покоряют мое сердце и я, не удержавшись, захожу в «Чайную». Аромат свежего хрустящего хлеба так и манит: на морозе особенно хочется съесть горячую плюшечку… Кроме моего собеседника, который работает в «Чайной» продавцом, внутри никого нет.
- А почему у вас нет посетителей? – любопытничаю
- Ах, дочка, какие уж посетители в такой час? Служители все работают, не время чаи распивать!..
Рассматривая на столе узорчатые караваи и пряники, я знакомлюсь с дедушкой-служителем. Оказывается, моего собеседника зовут Лука, и он батюшка.
- Я слышала, что Лука с грузинского значит «любовь»? – улыбаюсь я.
Он берет церковный календарь (который, видимо, у него всегда под рукой) и, перелистывая его, говорит:
- Хм, точно не знаю, матушка, как с грузинского…Это имя мне дали, когда я пришел в монастырь. А вот в миру был просто – Леонид. В переводе с греческого «сын Льва»!
- Какие замечательные у вас пряники, хоть на выставку сейчас!.. – замечаю я.
Он дает мне на пробу несколько пряников: оленя и рыбу, оба – северные символы. А как волшебно пахнут эти пряники, мне и не передать: мягкое тесто с корицей и сахарной глазурью так и тают во рту…
- Пряники-то не чудеса! Спаси Господи, пекарня добра!.. Вот, матушка, расскажут тебе служители о чудесах на озерах наших, послушай-ко!..
Я благодарю служителя за радушный прием, и спешу узнать о монастырских чудесах…
Глазам больно! Отражая солнце, снег снова беспощадно слепит!..
Мы идем по деревянным заснеженным мосткам к храму. На встречу выходит помощник настоятеля. Сегодня он будет нашим путеводителем по историческим закоулкам Антониево-Сийского монастыря. Представляется просто: Александр.
Ступеньки ведут с одной стороны - в храм, с другой – бесконечное белое небо… Так и стоишь, будто на краю земли. А на самом деле, под этой снежной пеленой, сливающейся с небом – озёра, и насчитывается их немалым 76… Казалось бы, не самое лучшее место для строительства не то что монастыря, просто дома: вокруг вода… Но – даже весной, поднимаясь до краев и заливая дорогу, озерная вода никогда за историю монастыря не касалась его!.. Немало чудных бывальщин рассказывают об этих озерах старожилы-служители. Говорят, что на озерах можно наблюдать «явление щуки»: столетние рыбы, впавшие в «спячку», поднимаются со дна… По словам рыбаков, пятиметровые «щуки-торпеды» могут унести под воду не только человека, но и даже крепкого теленка… Это явление наблюдали и 500 лет назад - в старых книгах о монастыре это упоминается, - случается оно и сейчас.
Около входа в храм, одинокий крест… За метровыми сугробами его не заметишь…
- Чья это могилка? Почему одинокая? – интересуюсь я.
- Раньше около монастыря были могилы настоятелей, но… большевики… (с досадой вздыхает Александр и, задумавшись, замолкает на несколько секунд) Не уцелело ни одной…Когда вели раскопки, натолкнулись на широкую плиту, поднимали краном. На ней написано было что-то древней вязью. Оказалось – надгробие Василия Босого… Он был предсказателем и другом митрополита Никона, с которым он держал путь на Соловецкий монастырь. По дороге они остановились здесь. Но юродивый Василий Босой неожиданно заболел и умер. Для Никона потеря близкого человека была большим горем – он даже писал царюАлексею Михайловичу об этом… До сих пор Василий Босой чтится как местный святой... Моли Бога о нас!..
Идем к Надвратному Сергиевскому Храму, сохранившемуся с 17 века. Медным ключом настоятель открывает замок, тяжело отворяет скрипучую дверь, и… вот она – древность, я уже дышу ей… Ветхие облупившиеся ступеньки под сводами ведут наверх, еще к одной двери… Провожу рукой по стенам, повидавшим так много до меня - леденящее чувство преклонения пробегает из жилки в жилку… А ведь всего 300 лет назад именно здесь побывал… Ломоносов!.. Еще совсем юный на пути в Москву он искал здесь приюта, молился здесь…Связь времен, она - в этом прикосновении…
Мы входим в келью. Она напоминает музей. Это, впрочем, и есть музей. Раньше потолок был расписан ликами святых, но в советское время в храме открыли пионерский лагерь - и уцелели лишь «кусочки» росписи (на них даже дышать боишься)… По крупицам в девяностые годы начали восстанавливать храм: поначалу тяжело шла работа – надо было пробиться через госструктуры – а потом всем миром стали помогать, и в храме снова проснулась прежняя жизнь…
В келье собрана вся история монастыря: от жития ее основателя, святого Антония Сийского до фотографий знаменитых современных гостей, пожертвовавших монастырю на восстановление… Мое внимание приковывает осколок кровли. Этот, на первый взгляд, обыкновенный осколок – почему-то под стеклом, и хранится как зеница ока.
- А что это такое? – спрашиваю.
- Мы очень бережем эту икону… - почти шепотом, словно боясь неосторожным словом разрушить отвечает наш проводник.
- Это… икона? – удивляюсь я, тоже шепотом.
- Приглядись, матушка… - почти неслышно шепчет он и наклоняется к осколку – это икона на жести… Святые Флор и Лавр были изображены на кровле храма, чтобы при входе селяне могли молиться этим святым. Как первым помощникам в ежедневном труде с землей и скотом.
Я с трудом разглядываю лики святых. Действительно – икона… Икона, которая была написана мастерами… на крыше!.. Во времена Союза кровля была разрушена, но частички святого на ней все-таки уцелели. Теперь этот «осколочек» хранится как реликвия…
Снова выходим на улицу, снег обжигает солнцем, и я прячу глаза в небе, таком же белом, но ласково-белом - не жгучем… Взгляд останавливается на колокольне…
- А сегодня колокола звонить будут?..
- Нет, дочка, всуе не звонят колокола… Это храм-колокольня Трех Святителей Московских Петра, Алексия и Ионы… Я тебя провожу наверх, только не балуйся - не звони!.. - говорит Александр с доброй улыбкой…
Меня охватывает ребяческое чувство счастья, и кажется, что всё вокруг тоже радуется: и столетний дуб, и старинная кровля с иконой, и облупленные ступеньки, и даже старые скрипучие двери – все слилось в какую-то торжественную сказку!.. Такое чувствуешь только в Новый год. Время, когда все, даже взрослые, превращаются в маленьких детей и ждут свершения чуда…
Подходим к колокольне. Табличка: «построена в 1661…» В сознании мгновенно оживает целая эпоха: Смута…бояре…Петр I… вот-вот в маленьком полукруглом окошке увижу силуэт боярина или «узника», попавшего в царскую опалу…
«…разрушена в 1939»…
Какое же все-таки это страшное слово – «разрушить». Стереть с лица земли, разбить, растоптать, уничтожить сосуд, который создавался по крупицам веками… Могла ли подняться рука жестоко разорвать эту торжественную сказку, такую, какой сейчас дышу я?.. Видимо, смогла…
«…восстановлен в 2002 году»
Что тут сказать? Остается развести руками. История - переменчива…
…В одном из подземных коридоров храма-колокольни, ведущем к келье Филарета – под потолком – старая обгоревшая балка… Ее оставили, потому что даже обгоревшая, она крепка. И хранит частичку истории. Пусть даже трагичной. В советское время зедсь был пионерский лагерь «Автомобилист». Кто-то из детей посчитал своим долгом оставить надпись: «Здесь был Миша». Есть еще надписи… Пока не все стерли и забелили.
Стены монастыря словно впитали в себя живую историю: горе людское, пожары, царскую крамолу, советское кощунство, чиновничье равнодушие… не отрекаясь ни от чего, не имея ни вчера, ни сегодня, ни завтра, как образец вечного смирения и вечного прощения… «Построен -разрушен - восстановлен». Человеческие страсти по сравнению с вечностью сиюминутны.
По крутой лестнице поднимаюсь в храм. Перекрестившись, помощник настоятеля открывает незаметную дверку в углу.
- Проходи, матушка, а мне уж не подняться к колоколам… спина болит…
- Я с опаской заглядываю в темноту. Высокие ступеньки круто поднимаются вверх. А расстояние между стенами в проходе – немного-немало – 50 сантиметров!..
- Как же узко!.. А если монахи, как говорится, в теле...
Александр словно ждал моего немудреного вопроса.
- Толстых монахов нету у нас, матушка…Изнуряют тело свое в молитвах за нас, грешных…
В этой тесноте я еле-еле поднялась наверх… так еще чуть не поскользнулась по пути!.. Не понимаю, какими должны быть эти монахи!..
Ах!.. И сердце вот-вот остановится в восхищении!.. С высоты полета птицы монастырь, ветхие избушки, соседняя деревенька – пряничные, игрушечные… Небо уже не сливается с снегом – четко различима мохнатая каемка леса… Чувство такое, когда можешь объять необъятное… когда белоснежная бесконечность – на ладошке…
Я впервые на колокольне. Впервые вижу колокола, прикасаюсь к нам, представляя себя… звонарем. По-кошачьи пробираюсь через множество натянутых веревок, боясь поскользнуться, заглядываю под каждый колокол… Что уж греха таить – так и тянет позвонить!..
Переполненная поэтическими чувствами, я возвращаюсь назад… Не замечая «прозаических» ступеней в тесном проходе, снова поскальзываюсь и чуть не валюсь с ног!.. «Эх, монахи-монахи, у них-то как получается постоянно держать душу возвышенной и не поскальзываться на колокольне?» - с досадой подумала я и споткнулась еще раз. В конце концов, ступеньки закончились!..
Мы покидаем часовню и идем к Троицкому собору…
«О, Троицкий собор!..» - мысленно осознав величие одного только названия, я ожидаю увидеть…
…Я привыкла видеть роскошь в храмах: золотое убранство, изящная роспись – величество и торжество!.. Раньше казалось, по другому и быть не может: внешнее богатство заставляет еще больше чтить Всевышнего?..
И поэтому, очутившись внутри, поначалу не поняла, что темное, пустое, полузаброшенное помещение, освещенное благодаря одним лишь решетчатым окошкам и поставленным свечам – это и есть собор… Да и двери – вовсе не двери, а ворота… Деревянные, потрескавшиеся и позеленевшие от времени – как в конюшне из мультфильма о Коньке-Горбунке… Под высокими сводами – окна. Их я не вижу, а вижу лишь струящийся свет… Задумалась. В гулкой тишине мне послышалось… воркованье…
Неожиданно мимо меня пролетает птица. Я поднимаю глаза: там, под сводами - жердочки. А жердочки - все в голубях!..
Собор стал домом для них: прилетают, греются, кормятся, вьют гнезда…
Вдалеке – цветы и лампадка. Не сразу понимаешь, что под незатейливым убранством –реликвия храма - мощи святого Антония. Прошло почти 500 лет – никто не тревожил покоя святого. Ни пожар, ни Советы. Поначалу мощи были в старом, деревянном храме. Когда строили новый, каменный, работы вели вокруг деревянного, чтобы не коснуться мощей. И только закончив строительство, деревянный храм аккуратно разобрали.
Да, никакой роскоши – лишь побеленные облупившиеся стены и голубиные перышки на полу… Беден?.. Пуст?..
Богат. Дает приют всем. Даже птицам…
Мы выходим из собора… Снег уже не обжигает солнцем, и небо стало ласково-белым… можно отдохнуть взгляду… Мы, немного утомившись, не спеша идем по мосткам, навстречу, опустив голову, торопится монах. Для меня загадка – как он живет?.. Чем наполнен его день?.. Так хочется поговорить с ним… Но его угрюмое лицо словно говорит о том, что мир суетный чужд ему… Загадка так и остается загадкой…
- Небось, проголодались уже?.. Сейчас в трапезную пойдем, Сергий обед приготовил… – прерывает молчание Александр и указывает на одно из строений монастыря.
Улыбаемся в предвкушении маленькой земной радости - горячего обеда!
Заходим в трапезную… Теплую, светлую комнатку, а по сути, обыкновенную столовую, напоминающую нашу институтскую, только раз в пять меньше. Обрадовавшись земному «островку» и чувствуя себя немного свободнее, разговариваем, шутим… Из кухни выходит молодой человек в монашеской одежде. Он же – повар.
Упорно храня молчание, лишь изредка поглядывая на нас из подо лба, он накрывает на стол: разливает всем по половнику борща, раскладывает тарелки со вторым – кашу с котлетами, разливает горячий чай в граненые стаканы.
После длительной прогулки на морозе простой обед уплетаю за обе щеки: кажется, что вкуснее ничего никогда не ела…
А послушник тем временем тихонько садится в уголке напротив, возле печи, и, опустив взгляд в пол, что-то перебирает в руках.
Появилось непреодолимое желание спросить его о чем-нибудь!..
Стараясь спрятать детское любопытство и быть как можно серьезнее, обращаюсь:
- А как вас зовут? Вы – монах?
Он поднимает глаза. И снова опускает их. И так, глядя в пол, смущенно отвечает.
- Сергий. Я послушник еще, монахом-то тяжело больно стать…
Постепенно мы разговариваемся. Предлагаю Сергию с нами присесть за стол и выпить стакан чая. Он сначала мнется, потом все-таки соглашается. Видимо, не так много тех, с кем можно поговорить в монастыре. Я задаю свои бесконечные вопросы, а Сергий, продолжая смущаться, отвечает мне. Рассказывает о жизни в монастыре.
- Да… одного желания мало, нужно много лет жить и трудиться в монастыре, чтобы монахом-то стать. Это промысел, понимаешь, Божий. В монастырь приходят разные люди: и пьяницы, и наркоманы, и те, у кого своя тяжелая жизненная ситуация, и те, кто в бегах… Никому не отказывают. Многие, как вылечиваются, уходят. И только некоторые становятся монахами, по благословению настоятеля. Стал монахом – всё уже…
- Нельзя как Мцыри у Лермонтова, сбежать, да?.. А неужели совсем никаких радостей нет? А телевизор? А Новый год?
Сергий улыбается мне. Но улыбка, мелькнув лишь на секунду, вновь сменяется серьезностью и угрюмостью.
- Монастырь не место радостей… Одна радость – молитва. Новый год мы тоже отмечаем: собираемся вместе. Но без алкоголя. А телевизора нет. Да он и не нужен…
- Как вы так живете?! Я бы в жизни не смогла так!..
- Если хотите, у нас можно и просто людям приехать пожить-потрудиться здесь…
- Ух-ты, и мне можно?..
Сергий совсем смущется.
- Молоденьким девушкам, понимаешь, нельзя… Больше бабушки приветствуются.
- Ну вот… Долго мне еще ждать до бабушкиного возраста!.. А если к вам, например, мой папа приедет, что он делать будет?.. Как распределяются обязанности в монастыре?..
Сергий робко смотрит на папу. Подумав, отвечает.
- Ну… Я думаю, копать поставят. У нас все от этих… физических способностей зависит. Я, вот, на кухне помаленьку…
Он рассказал свою историю. О том, почему и как оказался таким молодым здесь, в монастыре. Но пусть она останется там, в суетном мире. Здесь, под кровом монастыря, он нашел прощение и приют. Все, что было в прошлом – забыто.
Мы прощаемся с Сергием. Оказалось, за угрюмым взглядом послушника – горячее сердце, душа, полная раскаяния…
Выходим на улицу – сумерки уже опустились и смешали в бесконечную синеву землю и небо… Монастырь словно приоткрыл нам завесу своей тайны и - вновь опустил ее… Кусочек этой тайны я уношу с собой, она будет жить в моем сердце. В темноте нашего земного мира она будет раскрывать свои бесконечные объятия, как падшим и оступившимся Антониев монастырь распахивает свои двери... Поначалу в нем кажется холодно и пусто, но каждый, поверив, находит свое богатство: свою святыню, свою лампадку с цветами… свое прощение и приют.
За окном пустота, и только слышно как метель бьет по стеклу колючим хвостом, готовая мертвой хваткой вцепиться в первого смельчака… Теперь я знаю: это не пустота. Лишь завеса.
За ней – прощение и приют… Как за угрюмым взглядом - горячее сердце.
Наталья Кононова, Москва